Памяти Ильи Риссенберга

(17.11.1947 – 30.08.2020)



«Сегодня сообщили о смерти поэта Ильи Риссенберга»
(Григорий Ганзбург, 30 августа 2020, facebook)



Ольга Балла-Гертман

Умер один из совсем особенных, одиноких в своей особенности русских поэтов, – к великому счастью, успевший стать если не вполне понятым (до этого – долгая дорога), то замеченным и оценённым при жизни.

Впрочем, ни Русская премия, полученная Ильёй Риссенбергом в 2012-м, ни шорт-лист премии Андрея Белого годом раньше, ни обсуждение в журнале «Воздух» не слишком (хотя всё-таки отчасти) приблизили нас к ясному видению его места на поэтической карте (пока кажется – сбоку, особняком) и его генеалогии (хотя Хлебникова и Мандельштама среди его предшественников уже называли, но характер его связи с ними, преломления им идущих от них импульсов ещё подлежит осмыслению).

Ясно одно: это был крупный поэт, делавший внутри русского языка работу, сопоставимую с которой делают очень немногие. Принадлежавший к нескольким традициям сразу (не только и даже не в первую очередь поэтическим, шире: к традициям мировосприятия), верующий иудей, живший в Украине и писавший главным образом по-русски, он жил в постоянном контакте с глубокими пластами языка, со всем его христианским и даже, кажется, языческим прошлым и работал с этими источниками.

Но я бы не сводила Риссенберга к его языку, действительно вполне штучному. Язык – как это всегда бывает с языком – только следствие сил существенно более глубоких. За этим поэтическим идиолектом совершенно отчётливо стоят – будучи важнее его – персональные мифология, география, история – мирская и священная, политика… что ещё? Антропология? Физика? Онтология?

Этот человек, сочетавший в себе библейскую мощь со сложной книжностью, работал с силами, образующими мир, именно к ним пробивался с помощью темноты своей речи. Он был мыслитель, смысловик, говоря мандельштамовым словом, но мыслитель практический: занимался будничной ручной, черновой работой с тоху-ва-боху, первородным хаосом, стараясь понимать и осваивать его структуры. Разрывал инерционные связи, создавал новые, в том числе вполне ситуативные, но работавшие, в конечном счёте, всё на ту же задачу. Поэзия для него, относившегося к вере предельно всерьёз, была, по всей видимости, формой религиозного мироотношения – прожитого с той интенсивностью, какую способно давать только поэтическое слово.



Дмитрий Кузьмин

Несмотря на некоторую известность, Риссенберг остался поэтом непрочитанным. На то есть объективная причина: слишком густой замес разноприродных ингредиентов – который и делает его поэзию единственной в своём роде. Мало кто из читателей и критиков владеет сразу всеми нужными ключами: иудейской мистикой, русским корнесловием, украинской текущей политикой – to name just a few. Между тем эта гетерогенность – не только организующее свойство авторской поэтики, но и то, что выдвинуло немолодого харьковского поэта на авансцену русской поэзии нынешнего столетия: был (а прошёл ли – пока поостережёмся судить) период, когда казалось, что чистые краски в ней закончились, но осталась возможность их парадоксальных сочетаний. В такой системе координат могут существовать только ярко выраженные поэты-одиночки, и таким Риссенберг и был, хотя чтили его в разных лагерях, от Олега Юрьева и Натальи Горбаневской до Александра Иличевского и Олега Дарка, – и это тоже естественно для многомерного автора, ведь то, что в одном измерении выглядит как точка, в другом – соединяющий разные миры мост. Мне, из моего измерения, говорить о Риссенберге, метафизике и глоссолалике, затруднительно – но в последние годы одно свойство его новейших стихов занимало меня чрезвычайно: то, как возможна позиция гражданской и политической солидарности для субъекта индивидуального и индивидуалистического до мозга костей, для того, кто выламывается из любых сиюминутных общностей. Очень жаль, что статьи, в которой я наконец нашёл для этого словá, поэт уже не увидит.



Владимир Коркунов

… А я всё ждал, когда же он разгадает тайну поэзии. Казалось, что уже вот-вот – но жизнь поставила ему, поэту и шахматисту, мат. Не стало Ильи Риссенберга, человека, который, казалось, будет всегда. Невероятно тактичного, внимательного (и внимающего), всегда готового понять и принять собеседника.

– Работаю, стремлюсь успеть, несмотря на обстоятельства… – написал он мне в одном из последних сообщений.

И если он успел – а он искал код поэзии – то расскажет об этом кому-то выше, с кем он в последние годы и вёл диалог.

Мы встречались каждый раз во время моих довольно-таки частых поездок в Харьков в 2018–2019 годах. Мне выпало провести презентацию его «ИноМира» на первом фестивале «Контекст» (Илья Исаакович тогда так трогательно угощал гостей фестиваля мацой в честь Песаха), и с тех пор мы регулярно общались.

Запомнилась июньская встреча 2018 года – у метро «Исторический музей». Был сильный ветер, мы разговаривали, укрывшись за каким-то ограждением около станции. Это была моя вина, я отказался идти в синагогу говорить о поэзии.

– Число поэтических приёмов неисчерпаемо, – говорил Риссенберг своим характерным птичье-певучим голосом, – как неисчерпаемо число ходов шахматной партии. Её тоже невозможно постичь. Но любой верующий должен пытаться.

Риссенберг верил, что Слово – данное Богом волшебство, а стихи – божественный алгоритм. Потому он ждал прихода поэзии машин – ведь Deus ex! – нейросети должны были доказать: поэзия непознаваема, а значит, непознаваем и Бог.

Я спорил с ним, говорил, что машина рано или поздно выяснит, сколько ходов можно сделать на шахматной доске. Риссенберг улыбался и говорил: «А шахматы Фишера? А китайские шахматы? Машина, именно машина докажет, что шахматы и поэзия – от Бога».

Позже он мне написал здесь же, в Фейсбуке: «Техно-поэзия восходит к той субстанциальной точке Человека, где история духа – собственно поэзия – встречается с историей вещей – собственно техникой. Всё ближе к Игре! Кто же играет? Не только, как у М. Хайдеггера, «великий царственный ребёнок – без почему». Но и искусственный интеллект. Да и какой интеллект не искусственный, изначально творимый искусством Всевышнего? И сама по себе Поэзия как знаковая игра манифестирует богоданную свободу выбора. Она же – учение памяти».

И стремился успеть, несмотря на обстоятельства, разгадать тайну творения поэзии, искусства, этой вечной божественной памяти в том числе обо всех нас. Теперь приходится говорить о вечной памяти по отношению к нему самому.

Я верю – в свои последние минуты он всё же успел – и ушёл к Богу, осторожно и аккуратно расставив шахматы на доске, как тапочки у кровати.

И теперь да: вечная память.



Борис Херсонский

В Харькове скончался поэт Илья Риссинберг, один из немногих, как на мой взгляд, продолжателей футуристической традиции в русской поэзии. Поэтическое мышление Ильи Риссенберга было естественным проявлением его сущности, а не искусственным формированием «нового ангельского языка». Оно, с одной стороны, продолжало традиции Хлебникова и Кручёных, с другой стороны, это была традиция нетрадиционности. У таких стихов немного читателей. Но для тех, кто читал Риссенберга, его стихи – поле для поэтического эксперимента и в какой-то степени – источник вдохновения. Поэт поэтов Бродский писал «Я любил немногих. Однако – сильно». Перефразируем – Риссенберга любили немногие, однако – сильно. Категорически нельзя назвать его недооцененным. Он был лауреатом Русской премии в каком-то довоенном году. Он был главным героем одного из номеров поэтического журнала «Воздух». Его творчество – великолепный объект исследования для филолога.

Илья – единственный на моей памяти русскоязычный поэт, никогда не снимавший кипы. И если можно говорить о русско-еврейской поэзии, то творчество Ильи принадлежит именно к этой линии русского поэтического языка.

Покойся с миром. Благословенна память праведника.

Барух Даян ха-Эмет.

* * *

Скляной капелькою вземь, да не исканет чья
Плакальщица про подъезд, про огородника,
Скудость царства/быта/, ветошь, два серебряных стаканчика
Да глухое эхо/небо/: родненькая, родненькая!..

Каше гречневой сирень сродни, и всё б ничего,
И в двойном за-зренье воздух и во-да ни ей ни мне…
Краем эха воробьиного, щенячьего, ребёночьего
Небу/щебню/медному что в лоб, то любо: бедные мы, бедные…

Эта жертва щебетильная, как бедность, вот беда, с руки
Храмовержца, легче шкапа – шкапин возраст к лицу
В глянце утвари щепенной – принята-таки
На сосудистую битву, веру-я в уста-старики,
Даром будней – вечный быт заради празднику – да в розницу.

Эти, oт роду оторванные, свой двоичный счёт
Вымучили: животрепетная и неколебимая
Ниточки всемирной паутины или чьи ещё,
Тканью лёгочной на хлеб заоблачный: любимая, любимая!..
Дорабатывая.

Илья Риссенберг



Ия Кива

Об Илье Исааковиче Риссенберге не хочется говорить в прошедшем времени, поскольку его время – время библейских пророков, наставшее и не наставшее, «интимно-осевое», как сказал бы сам поэт. Как говорить о нём? На этот вопрос отвечать так же сложно, как и рассуждать о его поэзии, возникающей на пересечении многих культур и языков (русского, украинского, идиша, иврита), а главное – создающей свой собственный, ни на кого не похожий язык. Таким же был и сам Илья Исаакович – своим собственным, ни на кого не похожим. В неизменной кипе, всегда как бы на бегу, с высоким пронзительным голосом, цепкими умными глазами и совершенно обезоруживающей детской улыбкой. Удивительно дерзкий и удивительно застенчивый одновременно. Если и есть разница между свободой и независимостью, то Илья Риссенберг был именно что человеком свободным («Человеком Исчезающим», как написал он в одном из своих стихотворений).

Стихи Ильи Риссенберга называют тёмными, непонятными, сложными. Но сам он, когда у нас вновь и вновь заходил разговор о том, чтобы перевести их на украинский, настойчиво это опровергал. «Ведь даже священные тексты переводят». С ними он и соотносил себя, к ним и писал свой поэтический комментарий, ведя разговор не столько с гипотетическим читателем, сколько со Всевышним («Идеальное стихотворение – это стихотворение Господа»). И в этом обращении ко всем и ни к кому («стихотворение не сообщительно, у него нет референта») было что-то от птицы, поющей на рассвете не слушателям, но солнцу, дню, деревьям. Собственно, на птицу он и был похож – самую настоящую, без метафор. Вот только какую? И кто теперь будет петь Харькову и миру?

Что сказать об Илье Исааковиче? С ним было невероятно весело и интересно. Всегда. Говорили ли мы о супе в синагоге или о поэзии, дурачились ли или внимательно вслушивались друг в друга. В одном из последних писем мне он написал: «А мне – ещё работать не покладая рук, чтобы хоть себя не уронить, не говоря о Поэзии». Мне кажется, сам о себе, он, как всегда, сказал лучше.




Примечания

Мы благодарим редакцию сайта «Культурная инициатива» (Москва) за разрешение на перепечатку этого материала, а также одного из авторов публикации, Владимира Коркунова, за помощь и содействие.


Ольга Балла (Гертман), критик

Редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание – Сила». Заведующая отделом критики и библиографии журнала «Знамя» (с 2017). Автор множества статей, очерков и рецензий в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Октябрь», «Вопросы философии», «Новое литературное обозрение», «Неприкосновенный запас», «Воздух», «Homo Legens» и др. Лауреат премии журнала «Новый мир» (2010) в номинации «Критика» и премии «Неистовый Виссарион» (2019).
(Сайт «Новая карта русской литературы»).


Дмитрий Кузьмин, поэт, издатель, литературтрегер, переводчик, филолог

Кандидат филологических наук. Основатель и руководитель издательства «АРГО-РИСК» (1993), сайта «Вавилон» (1997) и журнала «Воздух» (2006). Автор переводов поэзии и прозы. Лауреат премии Андрея Белого (2002) в номинации «За заслуги перед литературой», малой премии «Московский счёт» (2009) за книгу стихов «Хорошо быть живым». B 2014 году – приглашённый профессор русской поэзии в Принстонском университете. Соавтор первого в России учебника «Поэзия» (2016). С 2014 года живёт в Латвии.
(Сайт «Новая карта русской литературы»).


Владимир Коркунов, поэт, критик, издатель

Кандидат филологических наук. В 2018–2019 гг. был соредактором журнала «Контекст». Публиковался в журналах «Новое литературное обозрение», «Новый мир», «Цирк «Олимп»+TV», TextOnly, «Воздух», «Волга», «Двоеточие», «Знамя», «Лиterraтура», «Иностранная литература», альманахе «Артикуляция», на сайтах Soloneba, Litcentr, «Полутона» и др. Соредактор журнала Paradigma.
(Сайт «Новая карта русской литературы»).


Борис Херсонский, украинский поэт, публицист и переводчик

Публикации в журналах «Арион», «Воздух», «Крещатик», «Октябрь», «Знамя», «Новый мир» и др. В Одессе изданы девять книг стихов и две книги стихотворных переложений псалмов, три книги опубликованы в Москве. Лауреат премии-стипендии Фонда Бродского (2008), шорт-лист Премии Андрея Белого (2007), специальная премия «Literaris» (Австрия) за книгу «Семейный архив» (2010).
(Сайт «Новая карта русской литературы»).


Ия Кива, поэт

Живет в Киеве. Стихи и рецензии публиковались в журналах «Студия», «Слово\Word», «Нева», «Радуга», «Ковчег», «Плавучий мост», «Новая Юность», «Новый мир» и др. Лауреат Международного фестиваля литературы и культуры «Славянские традиции – 2013», литературной премии им. Юрия Каплана (2013), победитель Всеукраинского поэтического конкурса «Малахитовый носорог» (2014, Винница). Лонг-лист литературных премий «Белла» (2014) и «Дебют» в номинации «поэзия» (2015).
(Сайт «Полутона).



Ссылки на опубликованное в нашем журнале:

Илья Риссенберг
Цикл стихотворений «Мир как метафора духа».

Александр Любинский
Статья «Из жизни одного стихотворения».

Мария Ольшанская
Статья «Вдохновение», глава «Идеальный харьковчанин».

* * *

Замена фото (в первоисточнике было другое) обусловлена милым и забавным воспоминанием о личной встрече с Ильей в этом его облике – одном из…

Илья Риссенберг предан земле на Харьковском кладбище №18, квартал 57.


Мария Ольшанская